ЖИВОПИСНЫЕ ИСТОРИИ - 2

история 19(71)

 

 

 

 

Домье

 

 

 

В 1845 году в мансарду дома на набережной Анжу въехал новый жилец. Две крохотные комнаты стоили дешево, к тому же из окон открывался чудесный вид на Сену, на темные от времени и пыли парижские дома, на разрисованные сажей и ржавчиной крыши с высокими тонкими трубами.
 

Новый постоялец был молчалив, но даже по нескольким фразам, произнесенным с характерным акцентом, нетрудно было угадать в нем уроженца Прованса - юга Франции. По ящику с красками, папками и коробками с карандашами хозяин мог понять, что в его доме поселился художник.
 

Вскоре жильцы дома и ближайшие соседи узнали, что это художник знаменитый. Нарисованные им карикатуры почти каждый день появлялись в журналах, их выставляли в витринах магазинов, и прохожие весело смеялись, разглядывая уморительные изображения почтенных горожан.

 

Художник как бы вел безжалостный протокол жизни парижских обывателей, он показал их мелкие радости, самоуверенные и жалкие манеры, убогие развлечения, суетливое желание казаться умнее, красивее, образованнее, чем они были на самом деле.
 

Месье Домье - так звали художника - много работал. Однако известность эта не приносила богатства или хотя бы достатка.
 

Иногда он прогуливался по набережной, постукивая тяжелой палкой по камням мостовой, смотрел на темную воду, на баржи, провожал взглядом редких прохожих. Круглое лицо, опушенное светлой, начинающей седеть бородкой, было спокойным, небольшие глаза смотрели внимательно и весело. Его, видимо, вовсе не беспокоило, что сюртук протерся на локтях, а башмаки уже не раз побывали у сапожника.
 

Домье казался старше своих тридцати семи лет. Он устал. Картинки, заставлявшие зрителей хохотать до слез, давались ему дорого. А ничем иным на хлеб не заработаешь. К тому же, смеясь, люди иной раз задумываются и о серьезном. Недаром король Луи-Филипп давно понял: смех смертелен для царствующих особ.
 

Лет пятнадцать назад, когда Луи-Филипп только что занял трон, с которого революция 1830 года прогнала Карла X, Домье сделал свою знаменитую карикатуру под названием "Гаргантюа". Он нарисовал прожорливого великана с лицом короля Луи-Филиппа, глотающего золото, отобранное у бедняков. Какой был скандал, как смеялись зрители, как перепугались королевские чиновники! А ведь тогда рука художника еще не была так уверенна и искусна, как теперь. Весь тираж литографии был конфискован, а самого Домье отправили в тюрьму на полгода. Он не жалел об этом: заключенные, большинство которых были осуждены за выступления против короля, встретили Домье почти как героя. Имени его еще не знали, но знали и любили его карикатуру. В честь ее художника прозвали "Гаргантюа", и он гордился этим прозвищем.

 

Тюрьма не испугала Домье. Едва выйдя на свободу, он принялся за карикатуры на чиновников, министров, депутатов. Его карандаша боялись. Но он не только смеялся, он обвинял.

 

Во время восстания 1834 года королевские солдаты перебили ни в чем не повинных жильцов дома на улице Транснонен, среди которых были старики и грудные дети. Домье сделал литографию, которая запомнилась парижанам еще больше, чем "Гаргантюа". В ней не было ничего, кроме скупой и страшной правды: разоренная комната в лучах раннего солнца, застывшие тела на полу, лужа крови. Литография дышала гневом и смертью.

 

 

 

О.Домье. Улица Транснонен. 15 апреля 1834 года. Литография. 1834.

 


 

Страсть и горечь водили рукой Домье. Он обличал жестокость, несправедливость, алчность, лицемерие короля и его приспешников. Но вскоре политическая карикатура была запрещена, и вот уже десять лет художник работает над так называемой "карикатурой нравов". Разумеется, заставить людей увидеть пошлость, убогость обыденного своего существования, высмеять мещанина - дело, достойное сатирика. Но изо дня в день только это? За нищенский, в сущности, гонорар.
 

Домье все больше тянет к живописи. Его привлекает глубинная суть жизни, а не случайные гримасы. На набережной острова Сен-Луи, между двумя рукавами Сены, все располагает к сосредоточенному раздумью. Одни и те же впечатления повторяются изо дня в день: любители одиноких прогулок совершают все тот же неторопливый маршрут, рыболовы не отрывают взгляда от воды, спускаются к реке прачки с тюками белья, от зари до зари слышится стук их вальков. И вот в этой тишине, закрывшись в мастерской, где в холодные дни весело топится маленькая железная печь, он проводит долгие часы перед мольбертом.
 

То, что он пишет, решительно непохоже на то, что он видел на выставках или в мастерских своих друзей-художников.

 

Его картины на удивление малы - не больше литографий. На них почти ничего не происходит: двое прохожих любуются ночной Сеной; любитель гравюр склонился над альбомом, листы которого бросают мягкий отсвет на его лицо; адвокат в черной мантии проходит по коридору Дворца юстиции.

 

Широкие, свободные мазки, ломкий контур, мощные, беспокойные контрасты напряженных тонов. И никакой чрезмерной законченности. То, что он пишет, скорее намек, сгусток мимолетных, но острых впечатлений. Ненужные подробности исчезли, осталось главное, самое существенное.
 

В феврале 1848 года в Париже началась революция. Луи-Филипп бежал в Англию. Надежды и пыл молодости вернулись к Домье. Он вновь увлеченно делает политические карикатуры, но живопись овладела его душой.
 

Неизвестно, когда написал он картину "Восстание". Возможно, когда революция была уже потоплена в крови. Он изобразил узкую полутемную улицу, грозную толпу повстанцев, а перед ними, как воплощение их порыва, - светлую фигуру юноши - символ революции.
 

И сколько бы потом ни делал Домье отважных политических или забавных бытовых шаржей, он уже не изменял живописи. Все больше времени проводил перед мольбертом. Он писал то, что хорошо знакомо не только ему - каждому парижанину: людей перед витриной магазина, купающихся в Сене детей, мясника в лавке. Несколько раз он писал прачек, несущих тяжелые тюки с мокрым бельем.
 

Сейчас "Прачка", один из вариантов этой картины, находится в Лувре.
 

Множество впечатлений от тысячу раз виденного зрелища сплавилось здесь воедино. Ничто мелочное, случайное не затеняет главного: смертельную усталость и вместе с тем спокойную уверенность женщины, что поднимается от реки на набережную. Ее фигура темным, величественным, как памятник, силуэтом рисуется на фоне залитых солнцем домов противоположного берега. Она словно возвышается над суетой обыденного мира. Движения кисти Домье безошибочны и энергичны, они вторят движениям его героини. Художник мог бы написать бытовой трогательный эпизод. Но он не хочет развлекать зрителя, искать его сочувствия. Он показывает, что работа - даже самая простая - может быть по-своему значительна и красива. Надо только вглядеться. И он настойчиво приучает зрителя к той зоркости, которую обретает сам.
 

Художник пишет пассажиров. Вагон третьего класса. Предоставленные собственным мыслям люди как бы раскрываются внимательному взгляду с множеством оттенков мыслей и чувств.
 

 

 

О.Домье. Вагон третьего класса. Масло. 1860-е годы.

 

 

 

Как настоящий большой мастер, он ищет в жизни непреходящее. Нищие бродячие комедианты, за гроши выступавшие перед случайными зрителями, отдыхающие в бедной харчевне, еще не сняв пестрых костюмов, не стерев грима, в картине Домье - художники, они принадлежат искусству. В их жестах сквозит неутраченное изящество. Тлеющие в полумраке вспышки ярких тонов вносят в эту картину таинственный отсвет романтики театральных огней. В тяжкой жизни брезжит отблеск настоящего искусства...

 

 

 

О.Домье. Отдых комедиантов. Масло. 1860-е годы.

 

 

 

Домье повсюду ищет вечное, но всегда верен собственному принципу: "Надо принадлежать своему времени". Что за беда, если Дон-Кихот, герой Сервантеса, вовсе чужд трезвому XIX веку! Но разве борьба за правду, вера в нее наперекор всему - разве эта тема может устареть? И он не устает писать благородного и наивного рыцаря, продолжающего свой путь по выжженным солнцем каменистым дорогам Испании. В одном из вариантов фигура Дон-Кихота, страстно устремленная вперед, возникает на холсте буквально в одном мазке, стремительном и беспокойном: лицо едва намечено, но в нем адская усталость и святая вера в справедливость.

 

И в дни самых сосредоточенных размышлений перед мольбертом художник не оставлял литографию. Во время франко-прусской войны, когда Париж был оккупирован, Франция потерпела сокрушительное поражение, Домье сделал литографию - могучее дерево сломано ураганом, но молодая листва распустилась на чудом уцелевшей ветке. "Бедная Франция! Ствол поражен молнией, но корни еще крепки!" - так назвал художник этот рисунок.
 

Он верил в свой народ, народ верил ему. Во время Парижской коммуны Домье избрали членом комитета Федерации художников. Домье - свидетель трех революций: 1830, 1848 и Парижской коммуны 1871 года. Он видел, как буржуазия топила в крови восставший народ. И все же продолжал верить в грядущую справедливость.
 

Жизнь была к нему сурова. К тому же мучительно болели глаза, все труднее становилось работать. Из Парижа переселился в деревню Вальмондуа, где его друг, художник Коро, купил ему маленький дом: у самого Домье едва хватало денег на аренду,
 

За несколько лет до смерти мастер ослеп. Никто не слышал, чтобы он жаловался, а что может быть чудовищнее слепоты для художника...
 

Дом в Вальмондуа сохранился до наших дней. Каменный дом на узкой тихой улице. Он не стал музеем. На стене бережно прикрытый стеклом рисунок углем по штукатурке - профиль старика. Это последний автопортрет Домье. Из окон видны старые деревья, шум которых слушал ослепший художник.
 

Он умер давно, но о нем помнят и думают все чаще. Его живопись кажется вполне современной. Разве может устареть счастливый дар видеть великое в повседневном?..
 

 

На гладкой каменной плите на кладбище Пер-Лашез написано: "...Здесь покоится Домье, человек доброго сердца, великий художник, великий гражданин".


 

 

 

 

Технология 52-го кадра. Живописные истории - каждую субботу - 52 раза в году. Занимательное субботнее чтение для всей семьи с картинками и роялем в кустах.

 

- ГЛАВНАЯ - ЭКСКУРСИЯ - БОНУС - ГАРАНТИИ - ГАЛЕРЕЯ ССЫЛОК - ГОРОСКОП - РАКУРС -

Рейтинг@Mail.ru

Hosted by uCoz