ЖИВОПИСНЫЕ ИСТОРИИ - 2

история 6(58)

 

 

 

Ночь, улица, фонарь...

 

 

 

 

В детские годы мои мне часто приходилось в ранних зимних сумерках возвращаться домой. Сначала - с сопровождающими, из детского сада или из сада обыкновенного; потом - самостоятельно, из первых классов школы. Откуда бы я ни шел, я шел сначала по Нижегородской, мимо низких желтых строений академического городка, мимо ворот, с конскими головами на ключевых камнях арок, мимо пятиэтажного дома Крестина, где на весь первый этаж разлеглась очень занимавшая меня своей бесконечной длиной вывеска:
 

Типо-лито-цинко-графия


 

Потом я сворачивал на свою Нюстадтскую. Должно быть, довольно часто дело поворачивалось так, что на некрутом углу двух этих улиц я оказывался как раз в момент зажигания вечерних фонарей.
 

Сначала - и я об этом помню уже совсем смутно - тут, на окраинной Нюстадтской, редко, на больших расстояниях друг от друга, стояли прямые, некрасивые, по-моему даже еще не металлические, а деревянные, столбы, увенчанные наверху простодушными, вовсе архаического и провинциального вида, стеклянными домиками, в виде поставленных на меньшее основание четырехгранных усеченных пирамид, сверху прикрытых такими же четырехгранными железными крышами. В каждом таком "скворечнике" была неприглядная керосиновая лампочка с узким стеклом-фонарем; точно такие же лампы продавались в керосиновых и посудных лавках на общую обывательскую потребу. Они горели на окнах, в мелких лавочках. Идя по улице, можно было видеть в окнах первого этажа тут сапожника, там столяра, занимающегося своей работой в зимней преждевременной серой полутьме, в свете - а точнее, в рыжем смутном мерцании - точно такой же лампы, тут - трехлинейной, там - от великой роскоши - пятилинейной.
 

Пониже стеклянного "скворечника" на столбе была перекладина. В сумеречные часы позднего ноября или снежного декабря всюду на окраинах можно было видеть пропахших керосином фонарщиков. С коротенькой легкой лесенкой на плече, с сумкой, где был уложен кое-какой аварийный запас - несколько стекол, моток фитиля - фонарщик стремглав несся вдоль уличных сугробов, неустанно перебегая наискось от фонаря на четной к фонарю на нечетной стороне: расставлены фонари были в шахматном порядке.
 

Вот он у очередного столба. Лесенка брошена крючьями на перекладину, человек взлетает на ее ступеньки. Хрупкая дверка откинута, стекло привычным жестом снято... Спичка... Ветер - спичка гаснет, но это бывает редко. Каждый жест на счету, на счету и коробки со спичками. Огонь загорелся, стекло надето, дверца захлопнута... Две, три ступеньки. Лестница на плече, и по хрустящему, размолотому тяжкими полозьями ломовых извозчиков, перемешанному с конским навозом снегу, по диагонали - к следующему столбу...
 

Каждый раз, когда я сворачивал на Нюстадтскую, я там, за  Ломанским переулком, видел ее продолжение убегающее куда-то в безмерную даль, за Нейшлотский за Бабурин переулки. Там, по моим тогдашним представлениям, был как бы предел жилого мира. Там, по всему этому неоглядному протяжению, несся фонарщик, оставляя за собой цепочку слабых, боязливых робко борющихся с ветром, дождем и тьмою огоньков. Но я останавливался.

 

Передо мной разворачивалась страница из задачника: "Фонарщик, перебегая зигзагом через улицу от фонаря к фонарю, зажигает их. За сколько времени успеет он осветить всю улицу, если длина улицы пятьсот семьдесят сажен, ширина двадцать сажен, расстояние между фонарными столбами сорок сажен, а на пробег от фонаря до фонаря..."
 

Я смотрел, и мне казалось, что такие задачи явно не разрешимы. Как можно их решать. не зная, весел этот фонарщик или печален (я знал одного, который даже пел с лестницей на плече, и там, на верху столба, вычиркивая спички); есть ли у него дети или нет; где он живет и зачем ему каждый день надо бегать по таким вот нескончаемым, уходящим в черную даль улицам?..
 

Впрочем, вполне возможно, что эти мои впечатления относятся уже не к тем фонарям, какие я описал, а к другим, их великолепным наследникам.
 

На исходе первого десятилетия ХХ века, летом, когда меня не было в городе, старые простенькие столбы вырыли, металлические "скворечники" свезли в переплавку или на свалку, и на моей Нюстадтской осенью меня встретили незнакомцы.
 

Эти фонари были вдвое выше тех. На верху деревянного столба, выше него, поднимался у них длинный, изогнутый плавным завитком кронштейн с блоком. Через блок был перекинут стальной трос. и, крутя рукоятку особого ключа, входящего в паз коробки, подвешенной на столбе внизу, фонарщик теперь спускал оттуда с высоты необыкновенное чудо техники - новый фонарь, керосинокалильный.
 

Это было сложное сооружение. Оцинкованный цилиндр больше метра в высоту увенчивался полой металлической баранкой - резервуаром для керосина, По трубкам горючее поступало в горелку в низу цилиндра. внутри откидывающегося в сторону стеклянного литого полушария. Над горелкой, на специальном крючке, подвешивался легкий, как из инея сотканный, кисейный, но пропитанный каким-то несгораемым составом белый колпачок, похожий на большой марлевый напалечник. Зажженная горелка раскаляла постепенно этот колпачок - он начинал желтеть, потом голубеть и вдруг вспыхивал ослепительно белым накалом...

 

Тогда. со скрипом, фонарщик поднимал махину фонаря - здоровенную дылду, почти в мой тогдашний рост, - наверх, бросал на панель бурые остатки колпачка, сгоревшего вчерашней ночью, и картонную трубочку от нового и после этого пускался, как и раньше, рысцой, наискось через булыжную мостовую. к следующему светильнику.
 

Теперь улица была освещена несравненно ярче. Висящие на своих кронштейнах груши этих фонарей раскачивал ветер; длинные тени метались по стенам квашнинского, крестинского, подобедовского шестиэтажных домов, а нам, жившим тогда в этих домах, уже казалось, что наступил век совершенного торжества осветительной техники. Что же дальше? Чего же еще желать для Выборгской стороны? И даже "конец мира" как-то удалился от Ломанского в этом керосинокалильном свете. Мир расширился.
 

Цепь белых ламп виднелась теперь далеко за Нейшлотским, пожалуй, чуть ли не до самого Флюгова переулка... Но если вы вообразите себе этот наш тогдашний свет, он покажется вам современной уличной тьмой. Электрического-то освещения тогда на Выборгской еще не было; не только окна нижних квартир, но даже "витрины" - а точнее, такие же окна редких лавок сквозь морозные узоры на стеклах бросали на тротуар мутно-желтый свет, и только кое-где - ну скажем, в трактире Ивана Мартыныча Тупицына в деревянном доме на углу Ломанского да в его же "мясной, зеленной и курятной" лавке напротив - в серединах плотно замороженных окон, сквозь протаянные их жарким дыханием круги, освещали улицу такие же керосинокалильные лампы или новомодные многолинейные лампы "молния".
 

Впрочем. то, что я только что сказал, относилось к улицам если и не совсем уж захолустным, то даже и для окраин второразрядным (на самых глухих до семнадцатого года нераздельно властвовал простой керосиновый фонаришко).
 

На улицах средней руки - ну скажем, на набережных Невы - уже тогда светили совсем иной силы устройства: светильники, никому из нас теперь неизвестные, - газовые фонари. Внешний вид их был почти точно скопирован с самых фонарей города. Столб, правда, был теперь не деревянный. а ребристый чугунный, с незатейливыми украшениями. Но на нем был укреплен почти такой же, как бывало, состоящий из двух стеклянных пирамид, домик. Нижняя пирамида, усеченная, была меньшим основанием обращена вниз. Верхняя, глухая. накрывала ее острой крышкой.
 

Издали его было проще простого принять за старого знакомца, но то была уже новая техника - газ.
 

Газовый свет в городе был разный. В помещениях вы просто поворачивали кранчик, как на гаэовой плитке наших дней, поднеся спичку к горелке. Над ней вспыхивало широкое, плоское, фестончатое пламя, похожее на засушенный между страницами книги тюльпан. Оно горело и освещало. В театрах, в цирках из множества таких тюльпанчиков собирали даже целые люстры; правда, они давали куда больше тепла, чем света, но вспомним, как восхищался ими Золя в своих романах или Гончаров при описании Лондона.
 

Уличные газовые фонари были в мое время уже газокалильными. В них зеленовато-белым (белым с празеленью) светом сияли такие же, как в керосинокалильных лампах, "ауэровские колпачки". И их своеобразный свет, отражавшийся в черных водах осенней или весенней Невы, в ее полыньях, в лужах талой воды на поверхности неоглядных ледяных полей, не спутал бы ни с каким другим светом ни один мой ровесник, Только где увидишь их теперь?
 

Это о них. о газовых фонарях той поры, думал Александр Блок, когда его Пьеро пел себе под нос:
 

Неверная, где ты? Сквозь улицы сонные

Протянулась длинная цепь фонарей,

И пара за парой идут влюбленные,

Согретые светом любви своей, -


или когда возникали перед ним мрачные видения тогдашнего "города-спрута", с его людными проспектами и дикими трущобами, с его роскошью и проституцией, нищетой и самоубийством, мраком и холодом:
 

Ночь, улица, фонарь, аптека,

Бессмысленный и тусклый свет.

............................................

 

А гость меж тем — заветный пузырек

Сует из-под плаща двум женщинам безносым

На улице, под фонарем белесым...
 

И еще:
 

Старый, старый сон. Из мрака

Фонари бегут - куда?

Там лишь - черная вода,

Там - забвенье навсегда...
 

В стихах и пьесах Блока горят и качаются питерские фонари всех рангов. Там, где "ночь, улица, фонарь, аптека", - там, конечно, окруженный радужным ореолом, светит сквозь приморский густой туман покосившийся провинциальный фонарь самого начала девятисотых годов, почти ничем не отличающийся от того городского масляного фонаря, который "умирал в одной из дальних линий Васильевского острова" почти столетием раньше. в одном из незаконченных набросков Гоголя.
 

Но у того же Блока пылают злым светом и центральные улицы города, где взвихренные толпы людей двигаются в каком-то сумасшедшем хороводе "в кабаках, в переулках, в иэвивах, в электрическом сне наяву". Блоковский мягкий петербургский снег, крупными хлопьями таинственно ложащийся на женские вуалетки, то лиловый, то голубой, падал, конечно, в лучах газовых или электрических фонарей, гудящих вольтовыми дугами, по-пчелиному жужжащих на тогдашнем Невском, на Морской, над проносящимися санками с медвежьими полостями, над треуголками лицеистов и пажей, над накрашенными лицами куртизанок...
 

Уже тогда, в раннем моем детстве, в десятых годах века, был в городе и электрический свет. Эти фонари были очень разными: вокруг Таврического сада, вдоль Потемкинской, вдоль Таврической, вдоль Тверской свет давали невысокие простые светильники на столбах из гнутых железных труб: над яблоками их ламп были укреплены плоские белые тарелки отражателей.
 

Тут же рядом. на Малой Итальянской, на Греческом, высились высоченные фонари-столбы, напоминавшие Эйфелеву башню в миниатюре. Они несли на себе огромные призматические стеклянные коробки, и какое именно устройство пылало в этих коробках - не могу уж сейчас сказать точно. В ранней юности кто-то уверял меня, что эти мощные решетчатые конструкции остались тут от тех времен, когда они поддерживали на своих вершинах еще первые свечи Яблочкова, как в Париже. Так это или не так, судить не берусь, но эти "башни", с сильными источниками электрического света наверху, доторжествовали в тех улицах чуть ли не до самой Революции.
 

А главные улицы связываются в воспоминании с совершенно другими фонарями. У них были очень высокие столбы, такие же, как у нынешних наших: стройные, сваренные из труб разного поперечника. Только наши оканчиваются прямым перекрестием, поддерживающим тройчатку светящихся шаров, а те заканчивались улиткообразно закрученным подвесом, с которого спускалось большое сияющее яйцо молочного стекла, охваченное тонкой проволочной сеткой, Внутри столба заключалось подъемное устройство. Каждое утро фонарщик (он был еще жив, курилка!) опускал маленькой внутренней лебедкой это яйцо почти до земли, вынимал из зажимов внутри него и бросал тут же на тротуар обгоревшие (один - конусом, другой - воронкой, кратером, как в учебниках физики) угли, в виде крепко спрессованных палочек толщиной в палец взрослого мужчины, и вставлял новые. И каждый раз вокруг него толпились мальчишки, кидаясь, как коршуны, на эти огарыши. Зачем они были им нужны, не скажу даже по догадке, хотя ведь и сам постоянно и подолгу носил, как Том Сойер, в карманах, хранил в углах парты матово-глянцевые, похожие на металл, угольные цилиндрики...
 

Вечером эти фонари загорались уже без фонарщика, все сразу по всему Невскому и по Большой Морской; сначала в них что-то начинало потрескивать, слегка посверкивать. Потом молочно-белые яйца становились слегка лиловатыми, и сверху на головы проходящих начинало литься вместе с чуть-чуть сиреневым, трепещущим светом задумчивое, на что-то намекающее пчелиное жужжание.
В этом жужжании, в этом полупризрачном свете и являлись поэтам того времени их Незнакомки и Прекрасные Дамы, лукавые, неверные, двусмысленные фантомы предсмертных годов того мира! В этом жужжанье и падал тихо на панели, на мостовые, на медвежьи полости, на собольи палантины, на синие сетки лихачей, на крыши неуклюжих тогдашних "моторов" - автомобилей - мягкий, пушистый, убаюкивающий снег.
 

Ах, фонарики, фонарики Петербурга!
 

За стихами Блока и Брюсова, за электрическим биеньем и газовым потоком их света слышится мне совсем далекий голос. Кто это "под гитару" бунчит себе под нос сентиментальную, чисто петербургскую трогательную песенку середины прошлого века, а то и еще более старую?
 

Был когда-то в николаевском (Николая Первого) Питере способный человек, богатый барич, паркетный шаркун, сочинитель веселых и пустячных виршей - Иван Мятлев. Всю свою жизнь он провел, таскаясь по великосветским гостиным, - остряк, балагур, выпивоха. Но откуда-то - может быть, дошедшее из глуби поколений - возникло и жило в его душе что-то воистину народное, что-то, сделавшее два-три из его стихотворений истинно плебейскими, городскими песнями тех дней.
 

Бог ведает, где осветил его помятое лицо свет тогдашних масляных, тусклых уличных фонарей. Но охватила его тоска, и взял он в руки свою гитару...
 

Мелодия была простенькой, немудрящей, слова далеко не гениальные, но их можно было услышать потом и от шарманщика на дворе, и от молодой белошвейки, склонившейся над шитьем за узким окошком, и от забулдыги-подмастерья, жалующегося на загубленную городом жизнь.
 

Фонарики-сударики,

Скажите-ка вы мне,

Что видели, что слышали

В ночной вы тишине! -


допытывается певец у молчаливых стражей городской ночи.
 

Фонарики-сударики

Горят себе горят.

Что видели, что слышали -

О том не говорят...
 

А многое могло открываться им в глухие петербургские полночи, в достоевской измороси, в гоголевских метелях, в лермонтовском промозглом тумане:
 

Вы видела ль преступника,

Как в горести немой

От совести убежища

Он ищет в час ночной?
 

Вы видели ль - сиротушка,

Прижавшись в уголок,

Как просит у прохожего,

Чтоб бедной ей помог?


 

Но фонарики того Петербурга были "народ все деловой", были все "чиновники-сановники, все люди с головой".
 

Они на то поставлены,

Чтоб видел их народ,

Чтоб величались, славились,

Но только без хлопот.
 

Им, дескать, не приказано

Вокруг себя смотреть.

Одна у них обязанность -

Стоять тут и гореть,
 

Да и гореть, покудова

Кто не задует их...

Так что же им тревожиться

О горестях людских?


Поэт спрашивает, но ему никто не отвечает.
 

Фонарики-сударики

Горят себе горят.

Что видели, что слышали -

О том не говорят!

 

 

С раннего детства я слышал эти слова, этот жалостный напев. И валики разбитой шарманки ныли эту песню в узком питерском дворе. И няня моя напевала ее, возвращаясь со мной домой по снежным улицам в час зажигания огней. И возможно, именно поэтому городские фонари всю жизнь глядят мне в душу, кажутся, каждый по-своему, выражением своего времени, своей эпохи...

 

 

 

 

 

 

Hosted by uCoz